Уважаемые посетители!
Предлагаем Вам новую версию сайта Свердловского областного суда.
В случае возникновения технических сбоев Вы можете получить необходимую информацию по ссылке: http://oblsud.svd.sudrf.ru
Если Вас не затруднит, отправьте свое мнение о новом сайте по адресу: mel@ekboblsud.ru
С уважением, администратор
ПРОДОЛЖИТЬ
Пресс-служба
Стенограмма трансляции:
Интернет-конференция от 16 октября 2012 года
"Ювенальная юстиция: благо или зло?"
В повестке осенней сессии ГосДумы рассматривается пакет законопроектов, касающихся семьи. Это проекты законов «О социальном патронате», «Об общественном контроле за обеспечением прав детей-сирот», «Об ответственности родителей за оставление детей без присмотра», о создании «министерства детства». По стране прокатилась волна многотысячных митингов в защиту института семьи и против принятия законов, внедряющих ювенальную юстицию в России. Насколько положения законопроектов отвечают требованиям, заявленным людьми на митинге? Обостряют они их или нет?
На вопросы журналистов Надежды Гавриловой («Российская газета»), Ирины Ошурковой («Областная газета»), Людмилы Суверток («Знамя Победы», г. Сухой Лог), Ирины Летеминой («Маяк», г. Сысерть), Алексея Герасимова («Час пик», г. Верхняя Пышма) отвечают первый заместитель председателя Свердловского областного суда Александр Алексеевич ДЕМЕНТЬЕВ и судья состава по рассмотрению дел с участием несовершеннолетних Наталья Михайловна ГОРДЕЕВА.
А.А.Дементьев: – Добрый день, участники сегодняшей встречи и посетители сайта. Вопрос о ювенальной юстиции в Российской Федерации обсуждался достаточно активно в последние три года. Причем это обсуждение имело несколько волнообразный характер. Первый год никто не обращал на это внимание, затем было активное обсуждение и поддержка идеи введения ювенальной юстиции в Российской Федерации, а через год – большая критика самой идеи.
О чем же все-таки идет речь? Для начала надо определиться с понятием «ювенальная юстиция», чтобы правильно расставить акценты в тех проблемах и вопросах, которые выносятся на обсуждение в средствах массовой информации. Исторически словосочетание «ювенальная юстиция» относилось только к суду. Оно возникло еще до революции, речь шла исключительно об ювенальном суде – когда дела в отношении несовершеннолетних правонарушителей рассматривали специализированные судьи. И только об этом.
В дореволюционной России специализация шла по пути выделения судей из числа мировых. Тогда была иная система: первое звено – мировые судьи, второе – окружной суд, затем шли округ, Сенат. И основная масса дел рассматривалась мировыми судьями, было такое законодательство и такая специализация. Эта специализация была вызвана осознанием общества того факта, что детей судить так же, как взрослых, нельзя. У них другие мотивы, незрелость психики и личности, а значит, и виды наказания должны быть другие. Стали появляться наказания, не связанные с лишением свободы. В России несовершеннолетних правонарушителей даже передавали церкви с согласия церковного прихода.
И эта идея отдельного рассмотрения таких дел и специальных видов наказания существует до сегодняшнего времени. В советский период, до Великой Отечественной войны, немного менялись подходы в зависимости от ситуации, в которой находилось государство, но сама идея существовала.
Постепенно в Западной Европе начались такие движения в развитии общества, когда институтом государственной власти, помимо суда, стали предоставлять властные функции в отношении детей. Сегодня они признают, что произошел перекос, слишком много полномочий передано органам опеки. Хотя при этом существуют многочисленные иные институты. Во времена Советского Союза и в настоящий период наши органы опеки таких полномочий не имеют. У нас сложилась иная система, в которую входят комиссии по делам несовершеннолетних и защите их прав. Им переданы властные полномочия, во всяком случае, они имеют право в административном порядке наказывать детей и родителей. Также есть полномочия у органов опеки и попечительства. Вот эта система органов, имеющая полномочия в отношении детей и семьи, стала пониматься как юстиция. Суд как бы ушел в сторону, и основное внимание стала привлекать деятельность этих органов и в первую очередь то, что происходит за границей, и их опыт стали переносить на наш. Отсюда вопросы: а не произойдет ли тоже самое у нас?
Помимо детей-правонарушителей у нас много детей-потерпевших. И задача суда, комиссии по делам несовершеннолетних, органов опеки и органов профилактики (их у нас действует десять – это и здравоохранение, и образование, и органы исполнительной власти, и органы полиции и т.д.) – не только выявить, наказать и перевоспитать правонарушителя, используя адекватные меры воздействия, но еще и защитить детей. К сожалению, в обсуждениях эта сторона уходит в тень и главенствующая роль придается вопросу лишения родительских прав. Хотя это один из небольших вопросов, который в целом должны решать органы ювенальной юстиции, которые работают с детьми.
У нас в России ведется большая законодательная работа по защите детей. За последние 20 лет мы, к сожалению, много растеряли, сделать хорошего для детей не смогли, поэтому сейчас государство заняло активную позицию по защите прав и интересов детей. Многие годы Россия не подписывала международные конвенции, в этом году их подписано две. Законодательно разрабатывалась и уже принята большая нормативная база по защите детей. Последние законы затрагивают их интересы в сфере нравственного и физического развития, информационных технологий, средств массовой информации и других, правила перевозки детей в такси – сколько их у нас гибнет на дорогах рассказывать не надо. Такие законы приняты, и очень много законопроектов находится на рассмотрении в Думе.
Приведу статистику по лишению родительских прав. Ежегодно в суды Свердловской области поступает около 2400 заявлений о лишении прав, в прошлом году их было 2366. Они не все удовлетворяются. По 210 заявлениям было отказано, по 1934 принято решение о лишении родительских прав, но это не означает, что лишены оба родителя. В их число попадают и такие случаи, когда один из родителей подает заявление о лишении другого родительских прав, как правило, жена в отношении бывшего супруга. Хотя есть и обратные примеры, но их поменьше.
За первое полугодие 2012 года в суды поступило 1200 таких заявлений, из них 822 удовлетворено, по 73 заявлениям отказано. В каждом пятом случае суд принимает решение об отказе в лишении родительских прав. Это исключительная мера, к ней судьи прибегают тогда, когда нет возможности оставлять детей в крайне неблагополучных семьях. Случаев, когда в семье детям не хватает продуктов питания и родителей лишают родительских прав, нет. Лишают прав таких родителей, у которых дети запущены, покрыты коростами. Когда читаешь такие материалы в делах – как могут обращаться с детьми в 21-м веке, то волосы дыбом встают от жестокости, с какой родители относятся к собственным детям. Родительских прав мы лишаем не только родители, но и опекунов. Приведу пример, когда бабушка-опекунша выгоняла ребенка ночевать в подъезде, даже зимой, если тот не слушался. Ни пить, ни есть ему не давала – вот такие методы воспитания. Есть факты, когда ребенка привязывали на веревку, сажали на цепь. Если на все эти случаи посмотреть воочию, то сомнений в том, что родителей надо было лишить родительских прав, нет.
Другая проблема ювенальной юстиции, в частности, органов опеки и местной власти, – устройство детей в российские семьи. Статистика свидетельствует, что детей российские семьи стали усыновлять чаще, но это не ярко выраженная тенденция. Когда мы обсуждаем проблему ювенальной юстиции, то надо иметь в виду, что здесь несколько составляющих.
Что касается суда, то обсуждалась проблема введения специального ювенального суда. Мы у себя в области не поддерживаем такую идею. Все вопросы, связанные с судопроизводством в отношении детей, как потерпевших, так и правонарушителей, можно решить в рамках действующего законодательства путем специализации. Такая специализация в Свердловской области действует и показывает свою эффективность, в следующем году ей исполнится 50 лет. А вот вопросы вокруг этой проблемы давайте попробуем прояснить: где непонимание, а где справедливая критика.
Надежда Гаврилова («Российская газета»): – На этапе второго чтения в Госдуме рассматриваются два законопроекта, которые будут формировать ювенальную систему в России. Что принципиально измениться в существующей системе после вступления этих законов в силу?
А.А.Дементьев: – На сегодняшний день в Думе находится более 300 законопроектов, которые затрагивают интересы детей во всех сферах жизни. В связи с подписанием конвенции о защите детей от сексуального насилия дополнительно внесены три законопроекта, уточняющие нормы административного и уголовного законодательства, есть и такие, которые вносят изменения в Семейный кодекс. Реформирование сейчас ведется практически по всем отраслям права. В чем принципиальный подход? Подписанный Указ Президента РФ № 761 «Национальная стратегия действий в интересах детей на 2012–2017 годы» провозгласил главный принцип ювенальной юстиции – защита семьи.
Один из законопроектов, которые будут рассматриваться в октябре–декабре, о социальном патронате. Его главная цель – создание системы, которая бы сократила количество случаев лишения родительских прав. Сначала оказать психологическую и материальную помощь семье и когда уже это не помогает, только тогда ставить вопрос о лишении родительских прав. Нередко бывает так, что прав лишают матерей-одиночек, которые оказались в тяжелой ситуации, начинают злоупотреблять спиртным. Они потом частенько одумываются, подают заявления на восстановление в правах. В практике суда ни один десяток таких случаев. Социальный патронат призван еще на ранней стадии вызволить из такого жизненного кризиса семьи, оказавшсь в трудной жизненной ситуации, и не допустить распада семьи.
Проблема в чем? В финансировании. Реализация многих законопроектов, в частности о социальном патронате, осуществляется из средств субъекта. Есть расчеты, какая сумма потребуется на эти цели, и необходимо, чтобы областные законодатели отдавали приоритет этим вопросам.
Увеличит ли это число случаев лишения родительских прав? Нет, законодательство как раз направлено на сокращение таких судебных споров и количества таких дел. Конечно, законов можно принять много, но должна поменяться экономика, социальная сфера. По статистике, в переломные моменты развития общества фактов лишения родительских прав регистрируется больше. Такая ситуация в стране была и после революции 1917 года, и во время Гражданской войны, и до 1927–1928 года – беспризорники, побеги… Но государство находило средства и способы их решения. Сегодня мы их применять не сможем, у нас совершенно иной уровень развития общественных отношений. Но проблема детей существует и ее надо решать.
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – Существует ли в области система подготовки судей, которые рассматривают дела с участием несовершеннолетних? Может быть, это институт повышения квалификации?
А.А.Дементьев: – При рассмотрении таких дел судья не только должен знать законодательство и разбираться в нем – оно достаточно сложное, особенно в части решения вопросов вида, размера наказания и порядка его отбывания – но социологию, психологию, педагогику, криминалистику, криминологию. Специальных заведений, готовящих судей такой специализации нет, но в Свердловской области на базе областного суда действует система повышения квалификации и переподготовки. Каждый судья, рассматривающий дела с участием несовершеннолетних, проходит повышение квалификации на курсах, где читают лекции и педагоги, и психологи. То, что необходимость в этом есть, совершенно бесспорно.
Ирина Ошуркова («Областная газета»): – Вы сказали, что обсуждаемые законопроекты помогут снизить количество случаев лишения родительских прав. Каким образом?
А.А.Дементьев: – Они не помогут, они направлены на это. Помогут или нет – зависит от того, как будем реализовывать это законодательство. Речь идет о том, чтобы семьи, оказавшиеся в тяжелом жизненном положении (это могут быть малообеспеченные семьи, неполные семьи, отклонения в поведении родителей), были на контроле и на ранней стадии к работе с ними подключался социальный работник, который бы попытался выправить поведение родителей и в первую очередь изменить их отношение к детям. В каком размере будет оказываться финансовая помощь – зависит от бюджета. Не дать на ранней стадии усугубиться негативной ситуации в семье, не довести ситуацию до постановки вопроса о лишении родительских прав – главная цель.
Каждый год суды области восстанавливают родителей в родительских правах. Раз они исправились, значит, это можно было сделать и раньше, не доводя ситуацию до принятия таких крайних решений.
Н.М.Гордеева: – Очень много сейчас говорят о том, что закон о социальном патронате даст право органам опеки и попечительства отбирать детей из семьи. Неправда, потому что это право давно закреплено в российском праве, в частности, в статье 77 Семейного кодекса РФ. А социальный патронат – это, наоборот, тот институт, который как раз не позволит сразу разрушить семью, дав родителям второй шанс. Таким семьям будет оказана психологическую помощь, если есть проблемы в общении между родителями и детьми, медицинская помощь, которую они не смогут получить самостоятельно, педагогическая – помочь получить образование ребенку, вернуть ребенка в семью, если родители с этим не справляются.
Социальный патронат – это та преграда, которая даст возможность исправить эту ситуацию, прежде чем органы опеки и попечительства обратятся в суд с вопросом о лишении или об ограничении родительских прав. И вовсе не он дает возможность органам опеки и попечительства реализовывать право забирать ребенка из семьи.
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – Сам факт отбирания ребенка нельзя рассматривать как вмешательство в частную жизнь?
Н.М.Гордеева: – Статьей 77 Семейного кодекса РФ давным-давно закреплена эта норма. Почему же сейчас мы говорим об этом?
А.А.Дементьев: – Да, социальные работники вмешиваются в частную жизнь. Но вопрос в другом: что ценнее в данном случае – сохранение жизни ребенка или ситуация, которая ведет к его гибели или тяжким заболеваниям? Какая ценность превалирует, когда возникает угроза жизни ребенка? И решение о лишении родительских прав принимается только тогда, когда для ребенка создается реальная угроза. Пример из практики: у трехлетнего ребенка истощение такой степени, что врачам потребовалось длительное время держать его на капельнице, чтобы привести в нормальное состояние, потому что его не кормили – все пропивалось. Здесь иллюзорное понятие ценности семьи – семьи-то нет. Если в так называемой семье созданы условия, в которых ребенок может погибнуть, то разве понятие семьи выше ценности жизни маленького человека?
Вмешательство в частную жизнь происходит и тогда, когда в суде решается вопрос о разводе, в каком порядке родители после развода должны общаться с детьми, с кем и где они будут проживать. Ситуация, когда суд вынужден заниматься дележом имущества, – тоже вмешательство. Суд на то и существует, чтобы разрешить проблемы волевым порядком, когда люди сами не могут это сделать, в том числе защитить права и интересы детей, которые могут погибнуть или стать инвалидами. Эти права превалируют над всеми интересами и ценностями. Лишение родительских прав – это не массовое явление, когда родителей всех поголовно лишают родительских прав. Это крайняя ситуация.
Когда мы говорим о защите, в том числе судебной, то необходимо учитывать, что судопроизводство у нас формализовано. Есть процедуры, которые суд обязан выполнить, чтобы выяснить многие детали и обстоятельства. Они не очень приятны с точки зрения эмоционального ощущения человека, который участвует в судебном процессе. И тем более детей и детей, потерпевших от физического, сексуального насилия. И задача суда – создать такие систему мер и процедуру рассмотрения подобных дел, чтобы максимально защитить психику ребенка. Истина – она относительна, а психическое и физическое здоровье ребенка абсолютны.
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – А бедность тоже относится к критической ситуации? Наша газета однажды выезжала с телевидением. Во время съемок мама сказала: «Да, я с помойки питаюсь. Но я женщина гордая и семью рушить не дам». Как в этой ситуации быть, когда ребенок кормится со свалки?
А.А.Дементьев: – Может, такое где-то есть, но я такого факта не знаю. В других областях были случаи, когда приезжали социальные работники и высказывали претензии «не та колбаса», «конфет нет в нужном количестве». Речь не об этом. Пример из практики, к сожалению, не могу разглашать фамилии и даже какой суд рассматривал это дело. Приехали представители социальной службы, полиции. Мать 24 года, спившаяся женщина. Здесь же, дома, валяются два пьяных мужчины. Ребенок, покрытый коростами, шевелится в тряпье. На голове у него шишки, в которых живут вши. Она питается с помойки. Ее понимание о семье и здоровье ребенка соответствует тому, что мы вкладываем в это понятие?
Случаи разные, поэтому их нужно рассматривать индивидуально. У каждой семьи свои проблемы. Есть проблемы решаемые, в том числе с чьей-то помощью, а есть не решаемые, которые кроются в личности родителей. В последним ситуациях принимались и будут приниматься решения о лишении родительских прав, потому что надо спасть ребенка.
Могут ли быть перекосы? Наверное, частные случаи могут возникнуть. Но российская система правосудия, система и культура применения законодательства в России, а также культура религиозная, нравственная не позволят нам перейти в крайность.
Н.М.Гордеева: – При этом не надо забывать, что принудительное изъятие ребенка из семьи органами опеки в последующем это – вопрос решения для суда. То есть окончательное решение родительских прав все равно остается за судом, а не за органами опеки и попечительства. И ребенок без решения суда на кратчайшие сроки изымается из семьи только для того, чтобы органы опеки, собрав необходимые документы, обратились за дальнейшим разрешением этого вопроса в судебные органы.
Алексей Герасимов («Час пик»): – Павел Астахов, критикуя эти законы, говорит о том, что органы опеки изъятие ребенка производят на основании субъективных факторов. Он как раз выступает за то, что должен быть отработан четкий алгоритм и критерии, определяющие на основании этого можно изъять, а на основании другого нельзя. Насколько возможно иметь такой четкий алгоритм с точки зрения закона?
А.А.Дементьев: – На сегодняшний день законы в Думе слушаются только в первом чтении. По законодательной технике в первом чтении депутаты лишь принимают или отвергают саму концепцию. Я согласен, что сейчас законопроект о социальном патронате содержит оценочные суждения, размытые границы понятий, противоречия. Но он внесен на обсуждение пока только в качестве концепции: создаем государственную систему защиты семьи в виде социального патроната по предварительной работе с семьями, чтобы не доводить ситуацию до лишения родительских прав, или не создаем? Вопрос принципиальный. Если создаем, тогда мы принимаем документ в первом чтении, а во втором и третьем уже детально прорабатывается каждое из положений. Можно ли прописать все? Нет, потому что даже понятие «бедность» за последние 20 лет в стране сильно изменилось.
Ирина Летемина («Маяк»): – Предполагается ли в современных условиях изменение перечня оснований для изъятия ребенка из семьи по сравнению с теми же 1980-ми годами? Дополнительные полномочия у органов опеки появляются или нет в этих новых 300 документах?
А.А.Дементьев: – Нет, перечень останется практически тем же самым. Новые полномочия даются органам опеки для того, чтобы они сами принимали решение об установлении социального патроната, но не об изъятии ребенка из семьи. Они могут временно изъять – это и сейчас происходит. В случае, который я рассказал выше, органы опеки забрали ребенка, определи его в больницу и только потом стали готовить документы на лишение родительских прав.
Но когда этот документы поступают в суд, то судья всегда смотрит, имеется ли возможность оставить ребенка в семье. Если у родителей есть хоть какие-то проблески, чтобы исправить ситуацию, или родственники подключаются к решению вопроса, то суд отказывает в лишении родительских прав. Однозначно решить этот вопрос органы опеки не могут. За первое полугодие суды отказали по 73 заявлениям, в прошлом – по более 200.
Надежда Гаврилова («Российская газета»): – Сейчас в фокусе общественного мнения ситуация с россиянкой в Финляндии, у которой забрали четверых детей, включая грудничка, за то, что старшая девочка пришла из школы, где ей диагностировали сотрясение мозга. Подозрение пало на семью. Какие нормы в финском праве позволяют так поступать органам опеки? Какие там дополнительные права позволяют настолько вмешиваться в семью? И почему такое не может случиться в России?
Н.М.Гордеева: – Я не очень хорошо знакома с системой финского права, но как говорят сами граждане Финляндии, которые оценивают эту ситуацию, здесь больше идет перестраховка со стороны органов опеки и попечительства, которым дано право изымать ребенка из семьи. И при этом дано право изымать не только ребенка, который находится в непосредственной опасности, но и остальных детей в этой семье, предполагая, что раз одному ребенку смогли причинить вред, то, возможно, и все остальные дети находятся в непосредственной опасности. В российском законодательстве говорится: принудительное изъятие ребенка из семьи возможно при наличии непосредственной опасности и угрозе жизни ребенка. Это во-первых.
Во-вторых, по аналогии с финским законодательством наши органы опеки и попечительства выходят на место не сами по себе. Это должно быть заявление родственников, одного из членов семьи, соседей, школы. Органы опеки и попечительства Финляндии сначала изымают ребенка из семьи, а потом уже разбираются. У нас же в Семейном кодексе РФ написано, что по заявлению прежде всего проводится комплексное обследование жилищных условий семьи. Причем, как показывает опыт, оно проводится не исключительно одними органами опеки и попечительства. Сейчас к обследованию жилищных условий привлекаются иные представители системы профилактики – комиссии по делам несовершеннолетних, педагоги. И только по результатам комплексного обследования составляется акт жилищных условий и только на его основании затем принимается решение о том, находится ребенок в социально опасном положении либо нет.
Если говорить о социальном патронате в том варианте законопроекта, который сейчас находится на обсуждении в Думе, то можно помочь семье силами опеки и попечительства или иных органов. В этом институте будут задействованы медики, педагоги, психологи. Именно поэтому в нашей стране невозможна такая ситуация, как это произошло в Финляндии.
А.А.Дементьев: – И в первую очередь всегда ставится вопрос, есть ли у ребенка близкие родственники, которым можно оставить ребенка? Если есть старшие братья, сестры, дяди и тети, которые рядом проживают и тесно общаются и ребенок испытывает к ним доверие, то, конечно, ребенка оставляют в семье. Недавний случай, когда мальчика нашли на Серовском тракте. Мать неизвестно где, отец сбежал в ближнее зарубежье – куда ребенка? Его передали старшему брату. Вот эта система в первую очередь срабатывает.
В Финляндии в первую очередь срабатывают органы исполнительной власти, к которым относятся социальные службы. Там сразу и безоговорочно вмешивается государство. Был звонок – сначала принимают решение изолировать ребенка, а потом начинают разбираться. Хоть они и утверждают, что их социальные работники прежде всего выясняют ситуацию, опрашивают, но факт остается фактом. В Финляндии это не первый случай, когда сначала принимается кардинальное решение изъять, а потом и детей возвращают. И изымают у них не в детский дом, там развита система передачи таких детей в другую семью. Есть на учете семьи, которые готовы принять чужих детей в семью и заботиться о них как о своих. В России все-таки другие культурные, религиозные и прочие традиции: по-иному устроена и семейная, и общественная жизнь. Большое влияние на общество оказывают многокультурность, многонациональность и разновидность религиозных воззрений.
К сожалению, сложилось заранее предубеждение к действиям власти. Чтобы не сделала власть – сначала критика. Плохо – и все. А плохо что? Делается во вред людям или во благо? Если во благо, то надо сделать механизм таким, чтоб он работал. За последние 20 лет какие возникли в стране общественные институты, защищающие семью и детей? А государственные? Государство вынуждено создавать центры по оказанию помощи семьям. Причем они находятся на бюджете области, хотя должны финансироваться из федерального бюджета. В нашей области для несовершеннолетних матерей созданы специальный центр и общежитие, где беременные несовершеннолетние живут, рожают, а потом уезжают в семьи. У городах области работают два центра для женщин, которые стали жертвами домашнего насилия. Это все делается за счет государства. Надо это критиковать?
Если мы говорим о защите детей, потерпевших от семейного насилия и преступных посягательств на улице, – разве это плохо? Необходимо говорить о системе применения законодательства и системе контроля за его реализацией, чтобы не допустить перекосов. А у нас все говорят «плохо», но ведь все это работает.
Алексей Герасимов («Час пик»): – Вы имеете в виду, что вопрос излишне политизирован? Может быть, дело в общей юридической неграмотности населения? И стоит активней продвигать идеи, которые закладываются в новом законодательстве?
А.А.Дементьев: – Как сделать население более юридически грамотным? На этапах развития общественных институтов мы впадаем в крайности. То от всего отказываемся, то восстанавливаем то, что было до 1990-х годов. И многое, что пытаемся сделать, было сделано уже раньше.
Мы очень внимательно изучаем судебный опыт. До революции при Екатеринбургском окружном суде – он рассматривал основную массу дел в отношении детей, которые совершали грабежи, убийства и прочее – существовал список благонадежных граждан Екатеринбурга, который утверждал председатель окружного суда. Если ребенок из города совершал преступление, то из этого списка назначался, как мы назвали бы сейчас, общественный наблюдатель или общественный воспитатель. Он отслеживал весь ход предварительного следствия, общался с семьей. Это был человек, который пользовался доверием горожан. Затем он выступал в суде и высказывал свое мнение по поводу назначения наказания, и суд прислушивался к нему. Это было более 130 лет назад.
Что у нас есть сегодня? У нас есть пользующиеся доверием депутаты, другие лица. Кто из них стал контролировать поведение чужого ребенка? Сегодня мы тоже подходим к идее общественных воспитателей, а они были в советский период и назывались народные заседатели. У судьи, который специализировался на рассмотрении дел с участием несовершеннолетних, была секция народных заседателей. Каждый заседатель имел по 10–12 подростков и ходил по домам в семьи, в школы. Где у нас сегодня эта система? Нет ее. Не все было плохо и сегодня мы пытаемся восстановить институты, которые оправдали себя в прошлом. Плохо только то, что все это совпало с трудностями в экономике и решить некоторые вопросы без финансовой поддержки нельзя. Но общественные институты были и люди, которые жили в достатке и пользовались доверием горожан, участвовали в этом только потому, что жили в этом городе.
Алексей Герасимов («Час пик»): – Но продвигать-то правовую культуру все равно надо в массы. Может быть, это дело специалистов. Считаю, что курс основы безопасности жизнедеятельности в школе – пустая болтовня на 90 процентов. Может его заменить юридическим образованием? Сегодня это уже просто необходимо.
А.А.Дементьев: – Наверное, еще много можно сделать в школе. Воспитательную функцию с нее убрали, сейчас хотят вернуть – нет у нас другого инструмента работы с детьми. Думаю, будут меняться объем предметов и методика преподавания в школах. Без этого не обойтись, это логика развития. Сегодня сложность в том, что у нас нечитаемое население. Чтобы быть грамотным, надо читать, участвовать в обсуждении. Идею об юридической грамотности нужно через какие-то средства до людей доносить. Если делать это только через школу, то процесс будет очень длительный.
Ирина Летемина («Маяк»): – Если по телевизору показывают финскую семью, где ребенка шлепнули по попе и его изъяли, то вся страна это видит. И таких сюжетов не один. Какую пропаганду вы противопоставили этому?
А.А.Дементьев: – К сожалению, средства массовой информации так это преподносят. Свердловский областной суд не первый год работает со СМИ, и мы создаем такую инфраструктуру, которая бы позволяла журналистам получать информацию из первых рук, свежую и достоверную. Мы тоже не сидим сложа руки, но, к сожалению, не находим отклика. На вопросы, которые бы нам хотелось обсудить, представители СМИ отвечают: «Это нам не интересно. Наши учредители видят не в этом цель».
Во многих городах на базе судов системно проводятся правовые олимпиады со школьниками. Они становится уже традиционными. Суды работают с правонарушителями и осужденными, проводятся мероприятия и с обычными школьниками. Но найти более широкий отклик в системе образования пока не удается.
В здании областного суда есть музей, куда ежегодно на экскурсии приходят по 2–3 тысячи детей, школьников, учащихся колледжей, студенты-первокурсники. На них мы рассказываем не только об истории нашего суда и судебной системы. Хотелось бы иметь более емкий информационный канал, который бы освещал все эти проблемы, в том числе и семьи.
Ирина Летемина («Маяк»): – Противоречие заключается в том, что родителей обидели, они сами вышли на средства массовой информации, а те показали их возмущение. А вы говорите: суд не имеет право разглашать факты, когда ребенок в тряпье, во вшах. Суд их показать не может, чтобы расчувствовать всех зрителей точно также. А говорить об этих фактах в теории – народ это уже не воспринимает. Картинки не будет, а это эмоций у людей не вызовет.
А.А.Дементьев: – Мы отдаем картинке приоритет, но эти картинки скоро закончатся. Есть законопроект о запрете показывать лица детей в любой ипостаси на телеэкранах и в газетах. Это требование Конвенции, к которой мы присоединились, существует давно. Ни в одной стране мира вы не увидите того, что творится у нас. Информацию о ребенке, будь то потерпевший или осужденный, законопроект предлагает запретить вообще. Пока у нас она дается с согласия родителей
Ирина Летемина («Маяк»): – «Ералаш» закроют?
А.А.Дементьев: – Нет. Это касается того, что связано с криминалистикой.
Надежда Гаврилова («Российская газета»): – Почему против ювенальной юстиции поднялся такой общественный шторм, который исходит из религиозных организаций? Почему они категорически против введения ювенальной юстиции?
А.А.Дементьев: – Возможно, тут несколько аспектов, один из них – хороший повод привлечь внимание к себе, к обсуждению иных вопросов, не только семьи. Во-вторых, религиозные организации, в том числе православная церковь, всегда стояли на защите семьи. Это в их устоях и канонах, и я не помню, чтобы за тысячелетнюю историю были какие-то церковные движения, которые выступали бы против семьи.
Основная проблема заключается в том, что мы серьезно не обсуждаем то, что предлагается. Появился законопроект, откуда мы о нем знаем? На сайте Думы – откроешь, посмотришь. Где родился законопроект? Вот к нему пояснительная записка. Но там текста полторы странички, и только специалист может разобраться о чем речь. Надо обладать информацией дополнительно, чтобы понять, откуда растут ноги у этой идеи.
В обществе не существует широкого обсуждения. Сама система есть, но она применяется очень узко и ограничено. Каждый законопроект поступает в субъект, и депутаты что-то высказывают по этому поводу. Где вы слышали, чтобы областная Дума устроила публичные слушания по законопроекту, который выдвинули Президент РФ, правительство, другой субъект, в том числе по ювенальной юстиции? Как ни странно, все это делается кулуарно. Если бы это были публичные слушания и формы обсуждения, как по землеотводам, то у нас было бы другое отношение, в том числе и к церкви. Если взять в отрыве какой-то законопроект, то можно считать его отрицательным, но в самой системе он работать будет правильно. Ну и о том, что у нас первая реакция – все плохо, я уже сказал.
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – Вы считаете, что штормит от того, что мы не знаем сути?
А.А.Дементьев: – Да, до серьезных общественных обсуждений законопроектов дело, как правило, не доходит. Мы делаем выводы на основе вскользь услышанного. Конечно, нельзя использовать старые времена. Тогда Екатеринбурге были публичные лекции по животрепещущим вопросам, их можно найти в дореволюционных газетах в архивах. Они собирали полные залы. На страницах публиковали полностью выступления, в том числе и на правовую тему, потому что у людей не было возможности получить из других источников эту информацию.
Сегодня источников больше. Может быть, одна из причин и та, что в Интернете какая-то информация проскочила и за этим последовала быстрая реакция: ответил и забыл. В обществе есть нездоровая тенденция ответить слету, не вдаваться в суть. Чем больше мы будем поднимать таких проблем, обсуждать их, тем лучше.
Надежда Гаврилова («Российская газета»): – Мы говорили о детях, которые становятся жертвами семейного насилия. Но есть дети, которые жертвой сами кого хочешь сделают. Если ли какие-нибудь изменения в законопроектах, находящихся на обсуждении в Госдуме, в отношении несовершеннолетних преступников – ужесточающие или меняющие систему отношений?
Н.М.Гордеева: – В Госдуме обсуждаются изменения, затрагивающие как раз интересы детей-жертв, они касаются возмещения ущерба потерпевшим. Система норм уголовного и уголовно-процессуального права, сложившаяся в отношении детей – обвиняемых, подозреваемых, подсудимых и осужденных, достаточно стабильна и выделена в отдельную главу в Уголовном и Уголовно-процессуальном кодексах РФ. Этой темой давно и очень плотно занимались и наконец-то выработали стабильную систему, которой мы сейчас руководствуемся. В законопроектах я не нашла каких-либо изменений, ужесточающих или смягчающих уголовную ответственность несовершеннолетних, по сравнению с теми нормами права, которые действуют сегодня.
А.А.Дементьев: – Система уже сложилась, но она не исчерпана в действующем законодательстве. Что-то новое можно добавлять в практике применения этой нормы, но новую норму пока вводить нет необходимости.
Почему больше делается акцент на потерпевших? За прошлый год перед судом предстали 2400 подростков, а от общеуголовных преступлений их пострадало 4765. И это еще не считая случаев побоев в семье, которые рассматривают мировые судьи.
Эта проблема выросла изнутри, из самой нашей жизни. Когда была проблема несовершеннолетних правонарушителей, то менялось законодательство с точки зрения ответственности, вида и размера наказания, порядка его отбывания. И оно на сегодня, может быть, не идеальное, но уже достаточное. А с точки зрения защиты детей оказался большой пробел, поэтому законодатель активными темпами пытается сейчас его восполнить. Потом надо будет нарабатывать практику, вводить в русло здорового и здравого применения с такой целью, чтобы не возникало проблемных ситуаций.
Надежда Гаврилова («Российская газета»): – Иногда в силу специфики профессии приходится сталкиваться с преступлениями, который совершил, например, 13-летний отморозок, который расчленил и потом выбросил кошку или кого-нибудь убил. Под нормы действующего права он не попадает, но уже видно, что хорошего ничего из него не вырастет.
Н.М.Гордеева: – Детская психика настолько хрупка и неустойчива в этом возрасте и говорить о том, что из такого подростка не вырастет ничего хорошего, тоже неправильно. Работа всех государственных органов профилактики и направлена на то, чтобы потом из этого подростка хоть что-то потом выросло. И выросло такое, что приемлемо для общества. И законодательство не планирует снижения возраста уголовной ответственности, хотя этот вопрос очень долго и бурно обсуждался. Но законопроект на рассмотрение не выносился, все осталось на уровне обсуждения.
В истории были примеры во времена правления Сталина, когда снижали возраст уголовной ответственности. Но это было связано с войной, беспризорностью. А далее снова вернулись к 14–16-летнему возрасту уголовной ответственности.
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – Мог ли бы суд присяжных взять на себя функции ювенальной юстиции? Ведь это уже достаточно отработанный институт. Там сидят 12 родителей, у которых тоже дети и которые бы заинтересованно подошли бы к любому делу с участием несовершеннолетних.
А.А.Дементьев: – С этим не возникнет проблем, если законодатель установит юрисдикцию и скажет, что такие дела будет рассматривать суд присяжных. Единственное, это очень дорогой суд. Но вместо ювенальной юстиции он быть не может. Суд присяжных говорит: виновен или не виновен, а судья потом решает вопрос о виде и размере наказания. Где разница между детской шалостью и уголовным преступлением?
Вопрос встает о порядке исполнения наказания. В России медицинский диагноз ребенку ставят с рождения, в Швеции – только в семь лет. Психика ребенка, его физическое развитие формируется только к семи годам. Точно также с правонарушителем. На учете стоит много подростков, а ведь проступки у них разные. Тех, кто совершает серьезные преступления, мы не можем судить в смысле уголовного преследования в виде лишения свободы, для них существует специальная система закрытых учебных заведений, куда они направляются до достижения 18-летнего возраста.
В них работают специалисты, подготовленные для этой категории несовершеннолетних, где кроме воспитания дают еще и образование. В нашей области в поселке Рефтинский есть такое учреждение для юношей, в Пермском крае – для девушек. Мы не имеем статистики по всем заведениям, но рецидив среди них не такой, как среди тех, кто остался на свободе. Чем это вызвано? Во всяком случае, девушки после окончания училища сами просят оставить их там, чтобы получить профессию. Есть такая система, и она себя оправдала. Это не означает, что несовершеннолетние правонарушители остались безнаказанными, это изоляция, но немного другая. На них воздействует не система лишения свободы, а система воспитания, но в закрытых условиях.
Н.М.Гордеева: – Если подросток требует особых условий, значит, мы можем его туда поместить. Какие там плюсы? Он получит образование, помощь психолога, помощь в адаптации или ресоциализации после совершенного правонарушения и минимум в течение трех лет будет находиться под присмотром работников этого училища. И только в случае хорошего поведения может быть отпущен на выходные домой к родителям.
Алексей Герасимов («Час пик»): – Вы сказали, что в отношении малолетних правонарушителей законодательство достаточно стабильно. Предвидятся ли какие-то изменения в отношении детей, дающих свидетельские показания? Ведь в семье может быть все скрыто, над ним можно издеваться так, что внешне все будет замечательно. Он всегда будет ходить в глаженых штанишках, причесан, ухожен. Насколько слово ребенка значимо? И насколько опасно для ребенка принимать такое активное участие в расследовании?
Н.М.Гордеева: – Во-первых, при допросах для малолетних свидетелей и потерпевших есть специальные требования – обязательное участие психолога и педагога, которые в силу своих профессиональных возможностей могут дать оценку насколько ребенок правдиво излагает эту ситуацию, склонен ли он к фантазированию. Психолог, поработав с таким ребенком, с точностью может сказать, что ребенок находится в стрессовой ситуации, на него оказывается воздействие в семье, даже если внешне он благополучен. Поэтому сейчас и при расследовании уголовных дел и в судебном заседании при допросе несовершеннолетних потерпевших или свидетелей судьи и следователи очень активно пользуются помощью психологов, которые бы могли разговорить ребенка.
Есть психологи, специализирующиеся на работе с несовершеннолетними потерпевшими и свидетелями, особенно с жертвами насилия. Часто следователи еще на стадии предварительного расследования привлекают к работе с такими детьми психологов, которые впоследствии дают письменное заключение и оно приобщается к уголовному делу.
Есть возможность в дальнейшем вызвать этого психолога в судебное заседание для дачи показаний. На основании заключения этого же психолога мы в суде можем решить вопрос о том, можно ли не привлекать этого ребенка к участию в судебном заседании, и посчитать достаточными те показания, которые он дал на предварительном следствии с целью, чтобы оградить от дальнейшего негативного влияния уголовного процесса. Этим занимаются специалисты, которые не могут нанести вред психике ребенка.
Ирина Ошуркова («Областная газета»): – Есть ли у нас в области случаи, когда ребенок сам жалуется на своих родителей? Это к вопросу о боязни общественников, которые опасаются, что данные законы дают право ребенку напропалую жаловаться в органы опеки на родителей: его не так воспитывают, не ту покупают одежду и так далее.
А.А.Дементьев: – Эти законы действуют и сегодня. У ребенка и сейчас есть право пойти и пожаловаться на родителей хоть в полицию, хоть в органы опеки, хоть в суд. Но я таких случаев не встречал.
Н.М.Гордеева: – Скорее предоставленным правом злоупотребляют сами родители, нежели ребенок, потому что менталитет советского и российского ребенка основан на другом: «Какая бы мама не была, я все равно ее люблю». И никто из законодателей не собирается ломать такие внутрисемейные устои, ни один из законов на это не направлен. Законодательство, которое в этой сфере действует сегодня, ни в коей мере не ужесточается теми документами, которые находятся на рассмотрении.
А.А.Дементьев: – Здесь есть нравственный аспект. Это вопрос свидетельствования, когда ребенок дает показания против своих родителей. Есть разные дела. В случае с применением физического насилия в семье нам легче оправдать ребенка. А как он может говорить против своих родителей в ситуации, когда мама принесла с помойки колбасы, почистила-помыла и эти накормила? Это синдром Павлика Морозова. В разные времена его преподносили и как хорошо, и как плохо. Как подойти к этому факту и заложить в основу обсуждения?
Почему вопрос защиты ребенка передается не ему самому, а иным органам – соцзащите, полиции, комиссии по делам несовершеннолетним? Как раз для того, чтобы не ставить ребенка в положение свидетеля, не заставлять его давать показания против родителей. Ведь зачастую такие родители не подвергаются наказанию, связанному с лишением свободы – его просто нет в санкции. Статья 156 Уголовного кодекса «жестокое обращение с ребенком» предусматривает максимальное наказание – исправительные работы. И как должен чувствовать себя ребенок? Ладно, если ему три года – он не понимает. А кому 10 лет и он продолжает жить в этой семье, где остается тот же пьяный родитель? У него появляется единственный шанс защититься: ага, руку поднял, значит, завтра я пойду в суд. Использование механизма против такого – наверное, оправдано.
Ну а с точки зрения вымогательства чего-то и угроз родителям «не купите феррари – завтра подам в суд»… Думаю, мы не находится на том уровне материального благополучия и нравственного упадка, чтобы такое происходило. Теоретически можно представить такую ситуацию, но на практике – что дети могут требовать у родителей при их скромных доходах? Вот поэтому вмешательство органов юстиции (хотя термин еще не сформирован в чистом виде) как раз направлено на защиту детей, чтобы не развивать у них «синдрома Павлика Морозова».
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – То есть вы не видите противопоставление прав родителей и детей?
Н.М.Гордеева: – Право ребенка обращаться в госорганы за помощью не закреплено теми законопроектами, которые обсуждаются сегодня, поскольку оно в российском законодательстве было закреплено ранее. Это право действует уже сегодня. Вы заметили всплеск обращений детей с жалобами на родителей за последнее время?
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – Всплеска нет, но появилась некоторая активность, уверенность, что они могут воспользоваться этим правом. Я сужу по нашим школам. Дети оживились как-то, взбодрились.
А.А.Дементьев: – То, что ребенок может так поступать, – это оборотная сторона той информации, которая выплескивается на людей через средства массовой информации. Придет он в суд – никто так просто принимать решение не станет. Будет проводиться проверка.
Ирина Летемина («Маяк»): – Как давно появилось это право? При советской России оно было?
Н.М.Гордеева: – Это было всегда. Просто детям в силу той же работы по правовой безграмотности, когда судьи и помощники ходят по школам читать лекции по праву, то первое что разъясняют детям – это их права. Но надо донести и то, что у них имеются еще и обязанности. И когда ребенок вспомнит об этом, не думаю, что у него возникнет желание пойти с жалобами в суд по всяким пустякам.
Надежда Гаврилова («Российская газета»): – Какой нормой права закреплена жалоба на родителей?
Н.М.Гордеева: – Это норма гражданского и гражданско-процессуального права.
А.А.Дементьев: – Ребенок может прийти пожаловаться на родителей и в 10 лет, если они его избили. Дееспособным он считается с 14 лет, в этом возрасте он может и на работу устроиться с определенными ограничениями, которые установлены Трудовым кодексом РФ, и паспорт иметь. Но самостоятельно определиться со своими правами и пользоваться результатами своего труда он может только с 14 лет.
Алексей Герасимов («Час пик»): – То есть правоспособность с момента рождения появляется?
А.А.Дементьев: – Конечно. Юридически она ограничено, но распоряжаться своими правами он может с 14 лет. И ограничения поэтому у нас установлены – малолетние, подростки. С 14 лет начинается уголовная ответственность.
Надежда Гаврилова («Российская газета»): – Какой нормой закреплено право обращения ребенка? И в какие органы?
А.А.Дементьев: – Специальной такой нормы нет.
Н.М.Гордеева: – Он может прийти в полицию и написать заявление на родителей. Нормы уголовно-процессуального или уголовного права ему это не запрещают.
А.А.Дементьев: – Последний московский случай, который был предан огласке. Ребенок пришел в садик со следами побоев от ремня на всем теле. Воспитатели сообщили, возбудили дело по факту избиения. Это сделал не сам ребенок, он терпит в силу своего статуса, в силу того, что это его папа и мама. Он терпит все до определенного момента. Из практики: в 14 лет, когда ребенок окреп, реже в 12 лет, когда пьяный родитель поднимает руку, подросток говорит в ответ: «Я тебе сейчас как дам!». И отец боится, потому что понимает, что безнаказанно бить ребенка уже нельзя. И у нас детей-потерпевших до малолетнего возраста как раз больше всего, а чтобы подростки в 14–16 лет подвергались систематическому насилию и молча такое сносили – это редкость, исключительный случай. Думаю, после 12 лет мальчиков бить не все решаться.
Н.М.Гордеева: – Думаю, ваш вопрос возник из законопроекта «О социальном патронате», где сказано, что помимо жалоб соседей и самих родителей органы опеки и попечительства могут выезжать и по заявлению ребенка, достигшего 10-летнего возраста. Но не эта норма дает детям право обращаться в суды и правоохранительные органы за помощью, поскольку, как я уже сказала, это оно было предусмотрено различными нормами права – и гражданским, и уголовным – ранее.
А.А.Дементьев: – Какая идея заложена в систему социального патроната? Во-первых, социальный патронат устанавливается с согласия родителей, с их же согласия проводится и обследование жилищных условий. Сначала в адрес выходят органы опеки, объясняют, чем могут помочь и как. Во-вторых, при рассмотрении дела о лишении родительских прав, если суд не усмотрит оснований или усмотрит возможность сохранения этих прав, то он может сам принять решение об установлении социального патроната. Без согласия родителей. Это уже судебное решение обязательное к исполнению.
Алексей Герасимов («Час пик»): – И все-таки, на ваш взгляд, почему такой серьезный протест в обществе? Тех же Лахову, Панфилову, Карелову демонизирую, говоря о том, что они создают «ювенальный ад». Откуда такое? Ну не бывает дыма без огня?
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – Происки Запада, направленные на разрушение, на размывание семьи. Нам еще осталось размыть семьи – и государства как такового нет. Почему такое количество народа бунтует? Это ведь не группа людей. Что-то здесь усматривается?
А.А.Дементьев: – Наверное, причин много. Не хочу, чтоб это вы воспринимали в свой адрес как журналисты. Но средствами массовой информации, которые имеют большую аудиторию и больший объем покрытия территории, проводится определенная политика. Не бывает чудес. Почему в течение восьми месяцев 2010-го года на всех каналах пропагандировалась идея введения ювенальной юстиции и говорили о том, что если мы ее не примем к новому году, то Россия погибнет, а выйдя после новогодних каникул в 2011 году все каналы, как по мановению волшебной палочки, ополчились против этой идеи и весь год ее критиковали? Сказать о том, что здесь не было выработанной линии, сложно. Какой источник этой идеи, сказать затрудняюсь. Во всяком случае, отсутствие достаточной информации о том, что мы хотим добиться этим законом, отсутствие обсуждения очевидны. Но сам поход к обсуждению этой темы явно однобок и в пример берется Запад. Почему же мы будем делать как на Западе, кто это сказал?
Сегодня и в течение года совершенно четко просматриваются рьяные нападки на православную церковь. Можно говорить о критике, но это идут активные нападки. Почему не на другую веру? Преподносится эта критика так, что вообще бы стоило отказаться от этой религии. Мне представляется, что испокон веков в самой идее православия была сильная власть и крепкая семья. Это кому-то не нравится.
Во все времена к России пытались подобраться со всех сторон. В 1990-е годы это была экономика – не получилось. Пытались навязать много религиозных движений (кто у нас только по Екатеринбургу не ходил и в каких одеждах не бренчал) – не получилось. С военным делом – не получилось. А тут еще кризис, который позволяет жить на нефти. А если разрушить идеологию, тогда Россию можно взять голыми руками. Идут явно глубокие процессы, за которыми персоналии, может быть, и не стоят. Но то, что такое противостояние есть, это очевидно.
Одна из таких реакций церкви – защитная. То, что семью защищать надо, такой вопрос вообще не стоит. В концепции Указа Президента РФ № 761 прямо провозглашена идея сохранения и укрепления семьи – это основополагающий принцип политики российского государства.
Все ли можно воспринимать, что выплескивается на людей? Для серьезных обсуждений можно посмотреть линию поведения тех, кто называет себя независимыми средствами массовой информации, как они активно действуют в период избирательных кампаний и как в перерывах между ними стихает их бурная деятельность. Есть тенденции, источника которых не видно. Это противоречивые общественные процессы. И ответить, почему в этом году такие рьяные нападки на ювенальную юстицию, я лично не могу. Но что-то за этим стоит.
Самое главное, что мы живем на территории Свердловской области и видим свою задачу в том, чтобы создать нормальные условия жизни для жителей нашей области, в том числе детей, которые попадают в сложные жизненные ситуации, и найти разумные решения для них. Можно найти и положительные, и отрицательные примеры – такова логика развития.
И если эксперименты по ювенальным технологиям в 2004 году Ростов, Пермь, Москва, Питер, Саратов и другие города начинали с использования канадских технологий, то мы у себя проповедуем собственные историю и опыт. Если эти города работали по ним всего 7–8 лет, то нашим наработкам, многие из которых перешли в ранг закона, – полвека. Мы считаем, что правильно использовать наши исторические, культурные, уральские традиции, чтобы защитить детей здесь и чтобы семьи наши были крепкие. Конечно, в пределах наших возможностей. У суда они ограничены: мы не можем дать денег, решить вопрос материально, кроме как принять решение о возмещении причиненного вреда. Но где мы в силах повлиять на ситуацию, суд влияет.
Думаю, необходимо проводить такие встречи чаще, может быть в ином формате, придумать, чтобы эта информация доходила до людей не только от суда. Мы готовы на любые формы сотрудничества, чтобы разъяснить, что будет и как будет, и какие цели мы преследуем по тому или иному вопросу. Могу заверить: никаких перекосов в Свердловской области в части применения законодательства в отношении защиты детей и семьи не было, нет и не будет. Это твердая позиция, которой придерживаемся руководство суда, которую мы проповедуем и внедряем в жизнь.
Людмила Суверток («Знамя Победы»): – В случае чего вы поправите?
А.А.Дементьев: – Мы ситуацию поправим, такие возможности у нас есть. Перекосы не исключены – жизнь есть жизнь: и в судейском кресле разные люди, и ситуации оценочные разные. Но политика, которую мы проводим, направлена именно на это – укрепление семьи.
Елена МАРЬИНА,
пресс-служба Свердловского областного суда
